voivoi

У меня есть два схожих состояния, одно из которых я называю «дребезг», другое — «рулетка».
Суть в том, что я пытаюсь выбрать из двух (в первом случае) или нескольких (во втором) безнадёжных вариантов, зацикливаясь в их переборе.
Безнадёжность я почему-то пытаюсь скомпенсировать скоростью переключения.
В результате меня заклинивает в дикой пробуксовке на ровном месте.
В худшем случае дело доходит до мигреней, сопровождающихся затруднённым дыханием и общим позеленением морды лица.

Сейчас стало чуть проще, потому что ум в целом стал намного мобильнее.
Правда, в связи с этим, уехать может внезапно очень далеко.
И не всегда — куда надо.

Чтобы вы понимали.
На какой ебической высоты горках я катаюсь.
Сейчас например я стою на пороге персонального ада.
Мне ужасно плохо.
Холодно и одиноко.
Разница между тем, что было и что есть
Лишь в том
Что раньше ад приходил навсегда.
А сейчас я знаю, что он пройдёт,
возможно даже в течение дня.
Я даже знаю, что меня существенно попустит после трёх медитаций
Если я смогу изыскать на них силы.
И ещё я знаю,
что именно сейчас
Я синтезирую себя.
Это напряжение самоплавящегося сосуда
Я принимаю за боль.

Рано или поздно человек должен десакрализировать, лишить божественного статуса своих родителей, чтобы стать свободным. Это вовсе НЕ означает, что к ним следует хуже относиться. Наоборот, выстроить гармоничные отношения получится только тогда, когда вместо застилающего глаза внеземного сияния проявятся два конкретных человека со своей историей, достоинствами и недостатками.

Мой собственный процесс сепарации так и не был завершён до конца именно потому, что мне долгое время не удавалось уйти от навязчивого желания доказывать родителям свою нужность (ведь когда-то от этого зависела моя жизнь). Затем, казалось, вот она — самостоятельность, живи не горюй, но не тут-то было. Нет, я всё так же пытался почесать эту недостижимую болячку, заполнить бездонную пустоту, сделать что-то, чтобы добиться завершения этой невыносимой ситуации.

Конечно, спроси меня прямо, я никогда бы в этом не признался. Сейчас я вижу это так же ясно, как строку бегущих букв перед собой. Я бы находил самые разнообразные причины для своих действий, мог быть сколь угодно убедительным, на деле же всё раз за разом упиралось в попытку получить наконец родительское признание.

Спроси меня, отчего я так страстно хотел уехать из Беларуси, и я бы начал горячо доказывать, как плохо всё здесь устроено, и как хорошо живётся там. А если отбросить лишнее и заглянуть прямо в корень этого желания, то можно было бы обнаружить стремление догнать своего старшего брата, который, как мне тогда казалось, пользовался большим расположением родителей. Все остальные причины были глубоко вторичными, и в действительности последующее моё разочарование в Голландии было вызвано вовсе не какими-то особенностями этой страны, а «всего лишь» тем, что даже переезд мой не смог облегчить моих страданий. Да что уж там, получилось-то совсем наоборот. Именно в Голландии моя жизнь сломалась окончательно, превратившись в дымящиеся руины, именно там рухнули все мои последние надежды. Однако, там же и началось моё постепенное перерождение.

И вот сейчас, только сейчас я смог добраться до этого уровня причин и следствий, раз за разом снимая витиеватые наслоения причудливой защитной логики. Меня впечатляет эта разница в восприятии, потому что ещё свежо в памяти моё яростное отрицание тех самых принципов, которые я сейчас ясно вижу в самом себе.

Но только со своей нынешней позиции я могу наконец действовать самостоятельно. Только сейчас я могу действительно СТРОИТЬ отношения, не идя на поводу глубоко укоренившихся паттернов и стереотипов. Глаз не может увидеть глаз, поэтому нужно стать больше глаза. Нужно перестать быть ребёнком своих родителей, перестать быть вассалом своих господ, перестать быть созданием своих несокрушимых богов, чтобы начать быть просто самим собой. Начать спрашивать себя: «Как бы Я хотел поступить в такой ситуации?», «Почему Я должен поступать так, а не иначе?», «Чего Я хочу достигнуть в этом диалоге?»

Нужно понимать, что культура защищает богов от свержения. Боги всегда правы. Родитель есть родитель. Мать есть мать. Отец есть отец. У них есть право. А у тебя его как бы и нет.

Поэтому, чтобы стать свободным, нужно на какое-то время стать аморальным и не-культурным, чтобы получить возможность выбрать, создать свою собственную мораль, выработать свою собственную культуру.

Да, богов действительно нужно свергнуть, чтобы научиться любить родителей.

Мне регулярно приходится обманывать себя, потому что иначе мне не выжить. Посудите сами. Представьте себе, что в вашем сознании действует следующий алгоритм — всё, что я должен делать, вызывает боль и сопротивление; всё, что я хочу сделать, вызывает уничтожающее чувство стыда и вины. Задача — прожить хотя бы краткий промежуток времени, находясь в активном действии, не испытывая мучительных душевных терзаний.

Эта схема — и есть я. Это то, что всё моё существо вынесло из своего жизненного опыта. Это то, что я ЗНАЮ, в противовес тому, что я слышал. Это то, во что я ВЕРЮ, это то, что я ЕСТЬ. Это структура моего эго, сформированная безжалостным повторением одного и того же немилосердного паттерна: проявил своеволие — ты наказан; сделал что тебе не хочется делать — ничего не получил, НЕ сделал — понеси наказание. Наказание, наказание, наказание.

Однажды моя любимая тётя подарила мне втайне от родителей достаточно крупную сумму денег, чтобы я смог потратить её на то, что мне хочется, вместо обязательных (и ненавидимых мною) штанишек и свитерочков. Голова моя просто пошла кругом. Столько возможностей! Столько желаний! Ролики, приставка, может быть, спектрум! В результате выбор пал на приставку, и, обмирая от ужаса, действуя на незнакомой мне доныне территории, я отправился на «Динамо», отыскал среди торговцев нужную точку, обменял тридцать (кажется) долларов на офигенную и вожделеемую Sega Megadrive II и картридж.

С этих пор жизнь моя превратилась в сущий ад. Конечно, приставка принесла мне море удовольствия. Мы азартно рубились в Mortal Combat с друзьями, я распечатывал и изучал всевозможные комбо, фаталити и бабалити, рвал своих друзей практически любым персонажем, когда же нужен был беспроигрышный вариант, выбор мой падал на несравненного Кабала. Однако мир мой тут же сбаллансировался постоянным неумолкающим прессингом со стороны родителей. Купил, не посоветовался, может тебе что-то другое было нужнее, сидишь целыми днями, тупеешь, выключи наконец это уродство.

Я держался. Брал приставку и уходил к друзьям. Играл, когда никого не было дома. Сносил головы, вырывал сердца, сбрасывал туши побеждённых врагов в ощеренные пиками ямы. О, этот чудесный мир легализованной агрессии! Изымающий из твоего существа, дающий выход скопившемуся яду, отравляющему твои тело и дух. Но яда становилось всё больше. С каждым разом я чувствовл себя всё виноватее и виноватее. С каждым разом мне становилось всё более и более стыдно. А когда в приставке неминуемо полетел джойстик, Я-сражающийся впервые присел на одно колено.

Но и здесь я не сдался. Офигевая от своей собственной наглости, я САМОСТОЯТЕЛЬНО разобрал джойстик, увидел отломанный кусок пластика и решил (была не была) укрепить его разогретым раскалённым паяльником куском проволоки. Вокруг уже кружился рой назойливых ос, нашёптывающих «мерзавец, негодяй, неблагодарный, вот видишь, тебе же говорили». Но, к моему удивлению, джойстик заработал, продлив мою агонию ещё на некоторое время.

Кажется, джойстики летели ещё несколько раз, и какое-то время я продолжал их чинить. Однако, с каждым разом я всё больше поддавался ощущению нависшего надо мной проклятия, которое, что бы я ни делал, неминуемо сбудется.

В конце-концов я проиграл. Я продал приставку за ту же цену, что и покупал, и дико стыдился этого.

Чтобы вырываться из западни неконструктивного «Я», можно и нужно это «Я» обманывать. В конце-концов, это ложь во спасение. И здесь все средства хороши: будь то Кастанедовский «сталкинг» с его парадоксальным поведением, «контролируемая глупость», отказ от «индульгирования», или психоанализ, или же буддийские практики, или же психологически уловки в духе передачи «Держать слово». Любыми «правдами» и «неправдами» нужно шагнуть за границы привычных схем, выйти за рамки годами закрепляемых ограничений, получить этот опыт, потому что тогда структура твоего прежнего «Я» теряет свою эксклюзивность, позволяя допущение веры в то, что ДЕЙСТВИТЕЛЬНО можно жить иначе.

О, я чувствую себя просто прекрасно. И сложно сказать даже, в чём дело: то ли в прекрасно проведённой йоге, пролетевшей словно на одном дыхании, включившее то самое таинственное нечто, начинающее источать из себя материю непривычного таинственного мира, по которой можно рисовать светом, то ли из-за похвалы мастера, что случается со мной крайне редко, в виду чего я родину могу продать за доброе слово, то ли просто в общей гармоничности прошедшего дня.

Так или иначе, но по дороге домой моя душа просто пела. Летний воздух был тёплым, нежным, мягким и ароматным, небо было полно глубокой чуть светящейся синевы в щедрой россыпи ранних звёзд. Земля приятно пружинила под ногами, зажёгшиеся платиновые фонари наплывали равномерным потоком, глаза скользили по цветущим каштанам, по успевшей стать буйной зелени.

Редкий момент совершенства, когда я доволен жизнью такой, какая она есть здесь и сейчас; гармонией, родившейся в результате приложения моих собственных усилий, напряжения воли, концентрации, силы духа, ну и просто любви к жизни. Я хорошо понимаю, о каком именно опыте говорит Михайя в своём «Flow». Я умею создавать такие потоки. Только раньше у меня это получалось случайно, это был хрупкий и неустойчивый процесс, сейчас же мне раз за разом удаётся окунуться в него сознательно, управляя ситуацией, управляя течением собственной жизни.

Чувство, возникающее при этом, просто фантастическое. С ним, пожалуй, не сравнится ни одно земное удовольствие. Это несравненное ощущение необычайной полноты и совершенства испытываемого тобой опыта. Ты жив, ты дышишь, ты живёшь, и это просто, и это прекрасно.

Такие моменты дают силы, заряжают надеждой. Жизнь не обязана быть серой и постылой, жизнь действительно, взаправду может быть такой яркой, искрящейся, плотной и приятно насыщенно сложной, будто аромат цветущих альпийских лугов.

Что же было? Был поздний подъём, скомпенсированный, однако, сиюминутным переходом к разминке, как подготовка к более плотной атаке на свой уехавший график. Я не сдался, я по-прежнему хочу просыпаться с рассветом, удлиняя доступный мне световой день, как я уже делал когда-то, и по чему до сих пор скучаю. Мне удалось не заставить себя, но вспомнить это самое чувство, эту мечту, всю радость, которую она вызывает, и привычное сопротивление тут же исчезло.

Я расчистил себе место, сделал несколько «приветствий солнцу». Принял душ, устроился в дзадзен. После медитации меня всерьёз накрыло, так что какое-то время мне казалось, что остаток дня я потеряю. Но как-то выбрался, собрал из давно не обновлявшегося гардероба неожиданно свежий прикид, победил, пусть и не идеально, наконец свою причёску, и двинул в свой полевой «офис» — национальную библиотеку в форме почищенного армейским служакой картофанчика.

По дороге совершил очередную атаку на давнего своего недруга — послушал радио с классической музыкой. Понял, что можно продолжать, что в этом есть определённый интерес, что моё сознание увлекается процессом слушания, замыкается на нём, что-то там ищет, что-то декодирует, составляет, синтезирует.

Прибыв на место, поучился, направив поржавевший немного мысленный поток в привычное профессиональное русло, почистил свою личную систему управления делами, нашёл там ссылку на передачу «Держать слово» на Дожде, посмотрел, открыл для себя пару интересных моментов. Подумал, что, наверное, прав мой аналитик, говоря, что в моём нынешнем положении мне уже по большому счёту всё равно, что смотреть или читать, что я с тем же успехом буду извлекать мудрость даже из чтения «Советской Белоруссии».

По пути на йогу любовался проходящим мимо людом, и в который раз обратил внимание на (из)обилие прекрасных девушек в лёгких платьях самых разных видов и расцветок. В этом отношении лето в Минске значительно выигрывает у той же Голландии. Чисто эстетически находиться здесь в эту пору значительно приятнее, если вы мужчина, и (на всякий случай) не ханжа.

А затем была йога. Много силовых асан, над которыми пришлось изрядно потрудиться, однако уже в первой половине тренировки я вдруг почувствовал себя необычайно хорошо, и вся последующая практика стала одним непрерывным достижением, чередой гармонично сменяющих друг друга моментов. При том не сказать, чтобы всё получалось, совсем нет. Однако я старался, я выходил за рамки своих возможностей, я терпел боль, я вытягивался всё сильнее, прогибался всё дальше, скручивался всё глубже, в то же время находясь в спокойной умиротворённой сосредоточенности, способный отфильтровать всё, что не имеет отношение к практике.

Потом, взглянув на закатывающийся бронзовый яркий шарик, спустился в метро, пересел на автобус. Слушал джаз и пытался вспомнить, какое именно поведения предписывают правила морали и приличия молодому человеку в обществе незнакомой несовершеннолетней красотки, разогреваемой уже зовом немилосердной матушки природы, в своей непосредственности принимающей порой такие позы, которым позавидовали бы многие умелые соблазнительницы. И в этом тоже была своеобразная гармония — слушать Лестера Янга и наблюдать краем глаза, как юная нимфа задумчиво рассматривает свои длиннющие загорелые скосолапленные немного прелестные свежие ножки.

И был вечер, и была улица, и было лето две тысяча двенадцатого года. Лето, которое я увидел и сохранил.

Конечно, без опоры в семье жить тяжело. Без веры в твои силы. Или даже с обесцениванием твоего опыта. Как-то так получилось, что я в семье играю роль того самого младшего, который совсем дурак. Это привычно, это нормально, это давно, естественно, и с этим ничего не удаётся сделать. Конечно, это ранит, обездвиживает. Да, за последнее время я сильно прокачался, однако большее, на что меня хватает пока — это просто увидеть происходящее.

Сейчас, только сейчас до меня начинает мало-помалу доходить то, что мне уже говорило великое множество людей, а именно — что я имею право жить своей собственной жизнью. Что я интересный, что я умный, что я талантливый, что я красивый, в конце концов. Мне говорили всё это много-много раз, но я никогда не верил, потому что я ЗНАЛ. Я был УВЕРЕН, что все они играют со мной, преследуют какую-то корыстную цель, льстят, ведь НА САМОМ ДЕЛЕ я пустое место, ничтожество, а все мои достижения и успехи — не более чем случайность.

За эту стену проникало меньше одного процента всей изливавшейся на меня похвалы, поэтому мне требовалось необычайно много внимания, чтобы хоть как-то обозначить своё присутствие гравитационной картине мира. Я пробегаюсь взглядом по своим старым записям и с удивлением нахожу огромное количество внимания, в то самое время, как в моём субъективном мире от него не осталось практически и следа.

Сейчас что-то изменилось в моём восприятии. Я стал лучше видеть и различать человеческие реакции. То есть, я всегда был внимательным до параноидальности, только внимание это было сосредоточено в основном на поиске возможной угрозы. Все остальные признаки отфильтровывались и выбрасывались за ненадобностью. Помню, как-то раз, ещё в Голландии, вечером, после работы, в мой офис заглянула одна из наших секретарш. Что-то говорила, и я никак не мог понять, чего же она от меня хочет. Потом, в конце концов, на лице её проскочило разочарование, и она убралась восвояси. И только тогда, прочитав это недовольство, я начал анализировать увиденное и нашёл там много разных весёлых признаков, не намёков даже, а просто прямых приглашающих жестов, вроде касания пальцами губ.

Мой аналитик сточил уже весь язык, указывая мне на мои достоинства. Иногда я просто восхищаюсь его выдержкой и настойчивостью. Столько раз повторять одно и то же я бы, например, не выдержал. Вообще, если так подумать, то это один из двух человек в мире, которые не сдались, не потеряли веру в меня. Второй человек — это всё-таки я сам. Как ни крути, а я всё же занимаюсь тем, чем занимаюсь, я необычайно упорно работаю над собой, расту в знаниях, в дисциплине, в практическом опыте познания и изменения своей личности. За время этой работы мне удалось создать в себе новое ядро, цельное и самодостаточное, воздвигнутое на прочном, практически неуязвимом фундаменте, которое становится всё более и более весомым, укрепляясь всё сильнее и сильнее, всё чаще и чаще берущее на себя роль ведущего.

Да, из психики ничего не пропадает.
Но может быть получится так перераспределить весовые коэффициенты в своём внутреннем космосе, что тяготение новой звезды станет доминирующим?

В своё время я решил эту проблему в отношениях. Да, любовь, основанная на взаимном доверии — это очень и очень много. Сейчас, когда я пытаюсь понять, почему же я опять не могу сдвинуться с места, я вижу, насколько много мне давала эта поддержка. Пока рядом был кто-то, кто верил в мои силы, многие вопросы задавать было просто незачем. Да и потом, впоследствии, каждые стоящие отношения словно оживляли меня, давая столько энергии, сколько мне и не снилось «в обычном» режиме. Однако, как говорится, «жизненный опыт навис надо мной». Очень мало, просто-таки исчезающе мало было в моей жизни людей, на которых я мог бы опереться, чтобы не рухнуть потом со всей дури о землю. В моём окружении вообще нет близких людей, чьи отношения мне хотелось бы воспроизвести.

Вот и получается очередная патовая ситуация.
И хочется.
И колется.
Сомнения.
Амбивалентность.
Раздрай.
Усталость.

Моих сил не хватает. Я постоянно отваливаюсь, буксую и регрессирую.
Впрочем, как я знаю уже из собственного опыта, новый уровень открывается часто именно после прохождения самого пика кризиса. Так что остаётся только ждать.

И учиться верить в себя.

Ничто никогда не исчезает из психики. Невозможно отвернуться от проблемы. Прочитал во «Flow» мысль о том, что человек, будучи оставленным самому себе, переносит внимание на то, что больше всего беспокоит, и именно поэтому люди в массе так не любят оставаться в одиночестве. Сверяюсь со своим опытом, подписываюсь. Невозможно ничего забыть. Невозможно отвернуться. Отвлечься можно, но затем проблема всплывёт снова. Все недопрожитые боли провоцируют ситуации, их раскрывающие. Идти по пути подавления и вытеснения — значит обрекать себя на вечную борьбу.

И нужно проживать. Поворачиваться лицом, и переживать по-новой. Беря себя за ручку и бережно проводя сквозь самые страшные места, успокаивая, вытирая слёзки, обнимая и рассказывая сказки, когда совсем тяжело.

Однажды в моём психоанализе настал момент, когда мне пришлось вспомнить расставание с женой. Самое любопытное, что тогда я считал, что всё в прошлом, что я со всем справился, всё пережил, что ничего нет в этом страшного. Однако же, когда я начал вспоминать, как прощался с ней в аэропорту, как возвращался, опустошённый, оглушённый, раздавленный на вокзал, совершенно не понимая, что происходит, просто на автопилоте, из последних сил подчиняясь привычной разумной программе, меня вдруг сложило.

Сложило так, как я и представить себе не мог. У меня начали неметь пальцы на руках, ладони словно кололи иголками, я задыхался, у меня кружилась голова, дыхание стало нервным и порывистым, слёзы лились просто градом, слова приходилось выталкивать из себя, как тяжёлые раскаллённые камни. Никогда ещё в жизни, кажется, я не испытывал в сознании подобного напряжения. Я выл и извивался, хрипел как раненое животное. И всё это я носил в себе, считал забытым. Только почему-то никак не мог перестать об этом говорить. Нет-нет, да и упирался в эту тему. Раз за разом. Снова и снова. С друзьями. В работе. На свиданиях.

Потом стало легче. Когда говоришь, становится легче. Когда поворачиваешься лицом к боли и переживаешь её, бережно относясь к самому себе, становится легче. Когда вплетаешь свои переживания в ткань более зрелого мировоззрения, начинаешь понемногу крепнуть и очищаться. Ничего не исчезает, но занимает своё место. Уменьшается заряд. Перераспределяются силы.

И что бы там ни говорили вокруг — не важно.
Переживать нужно. Своим уникальным способом. Любым способом.
Ныть, стонать, орать, драться, писать, творить, фотографировать, танцевать, молотить грушу — как угодно. Раз за разом, пока совсем ничего не останется. Пока не потеряется важность. Нельзя оставлять в себе. Иначе всё равно вылезет. Не прямиком, так боком.

Ну и дисклеймер, по мотивам просьб трудящихся. Разумеется, всё, что я пишу здесь — моё собственное мнение, не сертифицированное и не подтверждённое дипломами. Я лишь стараюсь исправить свою собственную жизнь, применяя для этого те или иные методы. На данный момент я четыре года занимаюсь психоанализом, около трёх лет — медитациями, около трёх месяцев — йогой, около двух — групповым дзадзен. А ещё я много думаю и вообще умничка.

Я не боюсь остаться бездетным. Я принимаю такую возможность. Я не считаю свой генетический код особенно уж ценным. Нет никакой вселенской важности в том, рожу я в этот мир ребёнка или нет. Моё чувство собственной значимости не настолько раздуто. Мир справится и без меня. Пока что я не готов. Я ещё не умею любить. Всё, что я могу передать сейчас своему ребёнку — это ворох боли и печали, точно так же, как я сам унаследовал все страхи и болезни своих родителей. Я сознательно отказываюсь умножать страдание.

Всё может измениться в какой-то момент. Любовь рождает любовь, и я вспоминаю, что под действием этого чувства мне хотелось детей, мысль о ребёнке не вызывала никакого протеста. Это было естественно и вполне гармонично. Сейчас я знаю, что справился бы. В конце-концов, ребёнок — это относительно простой проект. Затратный, но очень простой, когда понимаешь всё, что от тебя потребуется. Но как-то иначе, без любви, из чувства долга, из чувства вины, из страха — увольте.

Если подумать, то основной смысл продолжения рода сейчас — это передача. Рождение ребёнка же — далеко не единственный способ продолжить себя. В конце-концов, я уже давно занимаюсь именно этим. Моя жизнь — практически открытая книга, в которую может заглянуть каждый, увидеть мой путь, сравнить со своим, что-то позаимствовать, от чего-то отказаться.

Так, например, я знаю уже как минимум несколько человек, которые, почитав мои заметки, отказались от мысли проходить сеансы психоанализа. Чем не результат?

В то же время люди ищут меня. Сначала меня это сильно удивляло, потом, поразмыслив на досуге, я решил, что здесь нет ничего сверхестественного. Кому-то нужен мой опыт, ну и славно. Ведь я прожил уже достаточно насыщенную, не вполне обычную, по-своему интересную жизнь, опробовав на своей шкуре множество различных теорий и практик, глубоко инкорпорировав их в собственное «Я».

Поэтому в моём присутствии люди продолжают «читать» меня, черпая что-то из моих качеств. Иногда мне говорят, что общение со мной делает жизнь лучше (что бы не вкладывалось в эти слова), успокаивает, даёт уверенность. Каким-то непонятным для меня образом получилось так, что я могу гасить пожар в людских душах простым присутствием, способностью слушать и сопереживать, принимать чужую боль. Моя душа сделалась необычайно вместительной, не даром же я столько времени выносил из неё всякий мусор.

Так и получается, что пришедший ко мне находит эту глубину, общается с ней и получает временное облегчение. Или же несёт ко мне свои противоречия, которые моя личностная структура в состоянии упорядочить. И даже в спорах в конечном итоге получает что-то от меня.

Впрочем, ничего удивительного здесь нет. В свою гармонизацию я вкладываю огромные ресурсы, как материальные, так и психические (пусть и не от хорошей изначально жизни). Поэтому вполне логично, что в этом, несколько неочевидном, направлении я понемногу становлюсь экспертом.

И кто возьмётся противопоставить это наше общение со многими воспитанию одного-двух? Я, например, не осмелюсь. Тем более, что, как бы ни было горько об этом говорить, в исправлении моей собственной жизни чужие люди внесли гораздо более весомый вклад, нежели мои собственные мама с папой.

Настроение сентиментальное.
Впрочем, эх или ах — непонятно.